Брестский мир и Венесуэла

В первых рядах дезертиров

Есть странная, но, увы, не новая особенность части и мирового, и российского «левого» движения: пока политический союзник побеждает — или хотя бы успешно сопротивляется — его принято считать героем, революционером и надеждой человечества. Но стоит союзнику потерпеть тяжёлое поражение, как вчерашние поклонники с удивительной скоростью обнаруживают, что он, оказывается, всегда был дураком, предателем, ревизионистом и вообще неправильным революционером. Это очень удобно делать из европейских столиц или России.

Можно рассуждать о том, что венесуэльские чависты «должны были» сделать иначе, сидя в кресле за тысячи километров от Каракаса, не отвечая ни за нефтяную промышленность, ни за электроснабжение, ни за заработную плату венесуэльского рабочего, ни за снабжение населения продовольствием, ни за сохранение самого боливарианского государства. Можно с безопасного расстояния объявить любую уступку капиталу «капитуляцией перед империализмом», а любую попытку договориться с американским бизнесом — «предательством социализма». Очень удобно, но очень дёшево: политическая цена подобных советов равна нулю.

Гораздо труднее ответить на другой вопрос: что должен делать политический союзник, когда он проигрывает?

Для некоторых людей солидарность существует только до первого серьёзного поражения. Пока можно было гордо говорить о Боливарианской революции, сопротивлении американскому империализму и социализме XXI века — всё было хорошо. Когда же положение Венесуэлы стало действительно катастрофическим, часть российских левых поспешила не разобраться в изменившейся ситуации, а заняться привычным делом: похоронами.

Нам это кажется не просто ошибкой политического анализа. Это — этическая проблема.

Мы вовсе не утверждаем, что всякая политика венесуэльского руководства правильна, как не утверждаем, что всякая уступка иностранному капиталу безусловно полезна. Напротив: именно потому, что ставки настолько высоки, необходимо внимательно разбираться в том, где заканчивается вынужденное отступление и начинается реальная капитуляция.

Но одно утверждение мы готовы защищать уже сейчас: поражение союзника само по себе ещё не доказывает его политической глупости.

В январе 2026 года Национальная ассамблея Венесуэлы одобрила реформу законодательства об углеводородах, предусматривающую существенное смягчение прежнего государственного контроля и расширение возможностей для иностранных инвестиций. На фоне кризиса нефтяной отрасли Каракас одновременно ставил задачу наращивания добычи и привлечения капитала.

Для части российских левых этого оказалось достаточно, чтобы вынести окончательный приговор: всё, мол, кончено, чавизм капитулировал, революция предана.

Но позвольте. А если это не капитуляция, а отступление?

Если государство потеряло значительную часть производственных возможностей, если нефтяная отрасль — источник практически всей экономической жизни страны — нуждается в инвестициях, технологиях и восстановлении инфраструктуры, если мечта Уго Чавеса о развитой алюминиевой промышленности превратилась в мираж, то вопрос стоит несколько иначе.

Не «хорошо ли отдавать капиталу часть нефтяной ренты?», а: «Что останется от политического проекта, если отказаться от этого ради сохранения идеологической чистоты?»

И здесь особенно важно не подменять реальность красивыми словами. Восстановление венесуэльской экономики идёт в крайне тяжёлых условиях, а нефтяная промышленность остаётся глубоко повреждённой после многих лет санкций, недоинвестирования, оттока специалистов и падения производства. Но именно поэтому сегодняшнее расширение роли иностранного капитала ещё не означает отказа от самой нефтяной промышленности или ликвидации государственного политического проекта. Напротив, его сторонники рассматривают происходящее как попытку получить ресурсы и технологии для восстановления производства.

Чавизм никогда не был единой, монолитной доктриной. Внутри него существовали и существуют разные представления о государстве, рынке, нефтяной ренте, роли рабочего контроля, иностранных инвестициях и пределах допустимого компромисса. Мы уже писали, что по накалу этих споров чавистскую среду вполне можно сравнить с внутрипартийными дискуссиями большевиков начала 1920-х годов.

Поэтому нынешний спор в Венесуэле нельзя свести к примитивной схеме «революционеры против предателей». Гораздо интереснее и трагичнее другое: разные чависты по-разному отвечают на один и тот же вопрос — как сохранить чавизм в условиях поражения.

Одни считают, что любое расширение роли частного и иностранного капитала неизбежно разрушит социальное содержание Боливарианской революции.

Другие отвечают: если нефтяная промышленность не будет восстановлена, если государство не получит доходов, если не удастся вернуть производство и социальную инфраструктуру, то защищать будет уже нечего. И потому временное отступление в экономической политике может быть условием сохранения политической власти и самой возможности продолжать борьбу.

Мы не знаем заранее, кто из них окажется прав. И вот это принципиально. История не выдаёт революционеру справку о том, что его вынужденная уступка действительно окажется временной.

Можно отступить, чтобы восстановить силы, а можно отступить — и больше никогда не вернуться. Можно впустить капитал под государственный контроль, а можно однажды обнаружить, что капитал уже контролирует государство. Можно использовать противоречия империалистических держав, а можно самому превратиться в младшего партнёра одной из них.

Поэтому вопрос о венесуэльской реформе — не вопрос веры, а вопрос политической экономии и политической борьбы. И именно здесь особенно уместно вспомнить историю, которую всякий человек, считающий себя марксистом, должен помнить не только в дни юбилеев.

Сто лет назад большевики оказались примерно перед той же морально невыносимой дилеммой — только в ещё более жёсткой форме.

Они потерпели военное поражение и были вынуждены подписать договор с империалистической Германией, отдав территории, население и экономические ресурсы. Их собственные товарищи называли это предательством революции. Н. И. Бухарин и «левые коммунисты» требовали революционной войны, рассчитывая на развитие революции в Германии. Л. Д. Троцкий предложил знаменитую формулу «ни войны, ни мира». В. И. Ленин требовал немедленно подписать мир, потому что считал продолжение войны смертельной угрозой для советской власти. В итоге 3 марта 1918 года Брестский мир был подписан. Сам Ленин, не стесняясь, называл этот мир «похабным».

И вот здесь возникает вопрос, который сегодня почему-то оказывается столь неудобен для части левых: если Ленин мог считать договор похабным и всё-таки настаивать на его заключении, почему венесуэльский революционер обязан считать любую уступку капитуляцией, чтобы не прослыть отступником? На наш взгляд, не обязан. Политика вообще не требует называть поражение победой.

Иногда необходимо сказать: да, мы проиграли. Да, условия плохие. Да, нам приходится уступать. Но мы ещё живы.

История последующих лет показывает, насколько ошибочно было бы рассматривать подобные отступления исключительно как капитуляцию. Бухарин, один из наиболее яростных противников Брестского мира, впоследствии стал одним из главных теоретиков и защитников НЭПа — то есть политики, которая столь же решительно отступала от первоначальной логики военного коммунизма.

Это не значит, что история механически «доказала правоту Ленина» во всём, но она показала нечто более важное: в революционной политике сегодняшняя уступка и завтрашняя стратегия могут оказаться частью одного и того же процесса сохранения власти и восстановления сил. Революционеру иногда приходится выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и катастрофическим.

И если человек, называвший венесуэльских чавистов союзниками, в момент их тяжелейшего поражения первым бросается объяснять, что они «сами виноваты» и теперь заслуженно получают по заслугам, возникает простой вопрос: а что именно он называл солидарностью раньше?

Солидарность с победителем — это ещё не солидарность

Настоящая проверка начинается тогда, когда союзник проигрывает, ошибается, вынужден отступать, когда ему приходится подписывать то, что самому ему кажется похабным. Когда вместо красивой революционной позы остаётся необходимость сохранить государство, людей, производство и хотя бы минимальную возможность для будущей борьбы.

Мы не обязаны соглашаться с каждым решением Каракаса и закрывать глаза на противоречия внутри чавизма, как и не обязаны заранее объявлять нынешнюю экономическую политику Венесуэлы успешной. Но в первых рядах дезертиров нас не будет. Не дождётесь!

Венесуэла: страна, которую заставляют выбирать между плохим и ещё худшим

Выше мы задавались вопросом: что должен делать политический союзник, когда он проигрывает? Тогда нас прежде всего интересовала этика солидарности: в первых рядах дезертиров нас не будет. Теперь сменим оптику. Если отставить в сторону моральные оценки, возникает вопрос гораздо более прозаический: почему венесуэльскому руководству вообще пришлось отступать и что именно оно пытается купить этим отступлением? Иными словами: насколько велик у чавистов выбор?

Очень легко рассуждать о капитуляции, предательстве и «сдаче революции», когда не приходится отвечать за электростанцию, нефтеперерабатывающий завод), зарплату рабочего или государственный бюджет. Гораздо труднее заниматься революционной политикой в стране, в которой необходимо одновременно добывать нефть, перерабатывать её, платить людям зарплату, ремонтировать дороги и электросети, покупать оборудование, кормить население, легализовать производство традиционного кокуя (венесуэльской «текилы») — и при этом делать всё это в условиях санкций, разрушенной производственной базы и практически отсутствующего доступа к дешёвому внешнему финансированию.

Именно поэтому сегодняшний венесуэльский вопрос нельзя свести к формуле «чависты отдали нефть иностранцам» Нужно сначала спросить: а что именно осталось у государства, что можно было бы не отдавать?

Это очень важно вообще в классовом анализе: не принимать публичное заявление или политическое решение за его непосредственное содержание, а разбирать, какую функцию оно выполняет в конкретной системе политических и политэкономических ограничений. Экономическая уступка не обязательно является конечной целью политики; она может быть инструментом выхода из положения, в котором у государства слишком мало доступных вариантов.

Нефть есть. Нефтяной промышленности почти нет

Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти. Казалось бы, страна, сидящая на таком богатстве, должна быть одним из самых обеспеченных государств планеты, но нефть под землёй — это ещё не нефтедобывающая и, тем более, не нефтеперабатывающая промышленность. Но высококачественная «старая» легкая, с высокой дифференциальной рентой венесуэльская нефть бассейна Маракайбо исчерпана, а предложенные чавистами еще при Чавесе проекты по добыче новой нефти бассейна дельты реки Ориноко оказались в технологическом тупике.

Нефть необходимо добыть, для чего нужны скважины, насосы, трубопроводы, электроэнергия, оборудование, специалисты, химические реагенты, транспорт, сервисные компании и инвестиции. Затем тяжёлую венесуэльскую нефть бассейна Ориноко необходимо переработать или найти для неё соответствующую технологическую цепочку сбыта, и вот здесь начинается настоящая проблема, хорошего решения которой пока не найдено.

По данным, которые приводились ещё в начале 2026 года, производство колебалось примерно около миллиона баррелей в сутки против примерно 2,4 млн. баррелей в сутки в 2016 году. Причина — не отсутствие запасов, а многолетнее разрушение инфраструктуры, недостаток инвестиций и снижение технических возможностей отрасли.

В течение 2026 года производство действительно начало расти. По оценке Центра глобальной энергетической политики Колумбийского университета, во втором квартале оно увеличилось примерно на 150 тысяч баррелей в сутки и достигло около 1,2 млн. баррелей, но даже эти 1,2 млн. баррелей — не свидетельство того, что венесуэльская нефтяная промышленность восстановлена, а лишь того, что она начала понемногу оживать.

Нельзя восстановить промышленность одними лозунгами. Есть неприятная для любого романтического революционера вещь, называемая основным капиталом, а скважина ведь не знает, социалист вы или либерал — ей просто нужен правильный насос. И нефтепровод не интересуется классовой ориентацией или социальным происхождением правительства — его надо ремонтировать, а в условиях реки Ориноко часто и построить. Нефтеперерабатывающему заводу всё равно, насколько красив лозунг на здании министерства энергетики, поскольку ему нужны трубы, компрессоры, электрооборудование, катализаторы, специалисты и деньги.

А с венесуэльскими НПЗ ситуация особенно тяжёлая. Reuters недавно описывал состояние перерабатывающей инфраструктуры страны как результат десятилетий недоинвестирования, плохого обслуживания и выхода оборудования из строя. Один только крупнейший комплекс Парагуана когда-то имел проектную мощность около 955 тысяч баррелей в сутки, но значительная часть этой мощности сегодня фактически недоступна, один из ключевых блоков крекинга не работал годами, и его запуск — это не просто «открыть вентиль», а месяцы монтажа и обучения персонала.

Мечта Чавеса – национальное алюминиевое производство полного цикла: от добычи бокситов до производства глинозема, первичного алюминия и далее прокатных и экструзионных производств превратилась в мираж.

И вот здесь начинается та самая политическая экономия, которую особенно не любят люди, предпочитающие политические декларации, в сущности, трюизм: чтобы сохранить государственный контроль над промышленностью, сначала нужно сохранить саму промышленность. А для этого нужны капиталовложения.

Откуда взять деньги?

Считается, что есть три принципиальных источника средств для инвестиций – во-первых, собственные средства государства, но государство, чьи валютные авуары за рубежом были фактически похищены, которое находится в тяжелейшем экономическом кризисе, имеет огромные финансовые ограничения. Международный валютный фонд ещё в январе оценивал государственный долг Венесуэлы примерно в 180% ВВП и отмечал трёхзначную инфляцию, быстрое обесценение валюты и сокращение нефтяных доходов.

Второй источник — это внутренний частный капитал, но именно он и является главным и записным внутренним врагом чавистов, да и внутренний капитал Венесуэлы даже с учетом средств, вывезенных в Майами, просто недостаточен для модернизации нефтяной или алюминиевой промышленности такого масштаба.

Наконец, остаётся иностранный капитал — и именно его Каракас сейчас пытается привлечь. Именно поэтому январская реформа законодательства об углеводородах была не случайной уступкой и не внезапным приступом любви к капитализму. Она стала попыткой решить вполне материальную задачу: найти деньги, технологии и организации, способные вернуть в эксплуатацию то, что государство самостоятельно восстановить не может.

Большевики поступали так же, достаточно напомнить, что влиятельнейший член Политбюро ЦК ВКП(б) Л.Д.Троцкий после того, как его сняли с должности наркомвоенмора был назначен главой именно Главного концессионного комитета (Главконцесском) при СНК СССР (и очень занятно отслеживать иностранные инвестиции в народное хозяйство СССР, которые он привлек). Что давали эти инвестиции СССР? Помимо валюты, концессионеры ввозили современное оборудование, передавали технические знания и управленческие практики. В отдельных отраслях вклад был ощутимым: например, СКФ занимала монопольное положение в производстве шарикоподшипников, а АСЕА производила 40% всех моторов в стране. В перерабатывающей промышленности рентабельность порой достигала очень высоких значений. При этом Троцкий в своих выступлениях и документах аргументировал необходимость концессий так: страна слишком молода, чтобы в одиночку осваивать все богатства в государственном масштабе, а привлечение капитала — это ещё и способ снизить риски военного вмешательства.

В Венесуэле нефтяная реформа расширила возможности частного участия в нефтяных проектах, изменила контрактную систему и создала более привлекательные условия для инвесторов в части более самостоятельной операционной роли компаний и иной налоговый режим. В июле начался перевод действующих нефтяных контрактов на новую правовую основу. В процессе участвуют около двух десятков иностранных и венесуэльских компаний, среди них Chevron, испанская Repsol и итальянская Eni. Иными словами, это не декларация, а уже новая экономическая реальность.

Но капитал не бывает бескорыстным

И здесь критики чавистов, возможно, возразят: хорошо, вы всё объяснили. Но иностранный капитал ведь действительно приходит не для того, чтобы сделать венесуэльцев счастливыми. Совершенно верно, и именно поэтому мы вовсе не собираемся утверждать, что нынешняя политика Каракаса безусловно правильна.

Иностранный инвестор приходит за прибылью, желая получить доступ к запасам, вернуть вложенные средства и заработать. Более того, сегодняшняя ситуация создаёт для Венесуэлы совершенно особый риск: если страна слишком сильно зависит от внешнего капитала и внешнего рынка, отступление может постепенно превратиться в утрату экономического суверенитета.

И именно поэтому спор между разными фракциями чавистов имеет совершенно реальное содержание: левые боливарианцы говорят: впустив капитал слишком далеко, мы однажды обнаружим, что он уже контролирует государство, тогда как правые чависты отвечают: если не впустить капитал вообще, мы можем обнаружить, что государство сохранило формальный контроль над промышленностью, которой больше не существует.

Это уже не спор между революционером и предателем, а нормальный, хотя и исключительно тяжёлый спор о пределах государственного контроля в разрушенной экономике.

Самое неприятное: Вашингтон тоже это прекрасно понимает

Иностранный капитал в Венесуэле сегодня — это не абстрактный «мировой капитал», а прежде всего это американский капитал и компании, работающие в системе, на которую Вашингтон имеет огромное влияние. В марте 2026 года США разрешили американским компаниям заключать новые инвестиционные контракты и совместные предприятия с PDVSA и её дочерними структурами в нефтегазовом секторе, а в августе стало известно о новых крупных проектах с участием BP, эмиратской XRG и катарской UCC в газовом секторе.

То есть Вашингтон фактически говорит Каракасу: мы готовы дать вам доступ к капиталу и технологиям, но на наших условиях — классическая ситуация, если разобраться, ситуация зависимости — вполне в духе мир-системного анализа: ядро и периферия.

Было бы наивно утверждать, что иностранные инвестиции автоматически, сами по себе означают развитие, но было бы столь же наивно утверждать обратное: что любое иностранное участие автоматически означает капитуляцию. Капитал можно использовать. Но и капитал может использовать тебя, и вопрос состоит в том, кто в конечном счёте устанавливает правила игры.

Страна выбирает между плохим и ещё худшим

Вот здесь и находится, на наш взгляд, сердцевина нынешней венесуэльской драмы. Представим две альтернативы; первая: сохранить максимально жёсткий государственный контроль, ограничить иностранный капитал, не допустить расширения частного участия, верно, это выглядит политически красиво.

Но если в результате нефтяная промышленность продолжит деградировать, производство не восстановится, государственные доходы останутся недостаточными, а социальная инфраструктура будет разрушаться дальше, то что именно будет защищать эта политически безупречная конструкция? Разрушенную нефтяную промышленность и уничтоженную алюминиевую?

Вторая альтернатива — открыть дверь капиталу, что политически (да и морально) неприятно. Часть нефтяной ренты придётся отдавать инвестору, боливарианская республика потеряет часть непосредственного контроля над производственными решениями, и возникнет риск формирования новой экономической олигархии (Венесуэла это уже проходила — тем болезненнее дискуссии у чавистов). Возникнет угроза зависимости от американских компаний и американской финансовой системы, но зато появляется возможность восстановить производство.

Именно поэтому нынешний выбор Венесуэлы — это не выбор между социализмом и капитализмом в учебниковом смысле, а выбор между плохим и ещё худшим, и именно поэтому сравнение с НЭПом оказывается не просто красивой исторической аналогией.

НЭП был не любовью к рынку

Большевики после Гражданской войны не проснулись однажды утром либералами, просто они обнаружили разрушенное народное хозяйство. Можно было продолжать требовать максимальной мобилизации, административного распределения и немедленного движения к коммунизму. А можно было признать простую материальную реальность: крестьянское хозяйство надо восстановить, промышленность надо запустить, торговлю надо вернуть, иначе государство не получит ресурсов для дальнейшего развития.

НЭП был именно поэтому не только экономической политикой, но и политической передышкой, при этом Ленин прекрасно понимал опасность происходящего: рынок мог восстановить производство — и одновременно усилить капиталистические отношения; частник мог дать товар — и одновременно укрепить своё экономическое положение. Именно поэтому НЭП предполагал не исчезновение государства, а сочетание рынка с сохранением политического контроля государства.

Венесуэльский вопрос сегодня во многом устроен сходным образом. Можно ли использовать капитал, не позволив капиталу стать политическим хозяином? Можно ли привлечь иностранные технологии, не превратившись в сырьевой придаток? Можно ли восстановить нефтяную промышленность, не восстановив при этом старую олигархическую структуру? Можно ли дать инвестору прибыль, не отдав ему государство?

Вот где проходит настоящая линия фронта — не между теми, кто произносит слово «социализм», и теми, кто произносит слово «рынок», а между теми, кто сможет использовать вынужденное отступление для восстановления производительных сил, и теми, кто позволит временному отступлению превратиться в необратимую реставрацию.

И всё-таки, мы убеждены: есть основания для осторожного оптимизма. Мы бы не стали сегодня объявлять венесуэльскую экономическую политику победой, для этого слишком много нерешённых проблем и даже рост добычи до примерно 1,2 млн. баррелей в сутки пока не означает восстановления отрасли, поскольку нефтепереработка остаётся слабым местом, инфраструктура требует огромных вложений, а инвесторы по-прежнему опасаются политических и юридических рисков. Более того, нынешняя инфляционная ситуация остаётся крайне тяжёлой: в июле 2026 года месячная инфляция достигла 19,9%, а годовая, по расчётам Reuters на основе данных Центрального банка, составляла около 576%.

Но есть и другая сторона: производство растёт, новые контракты заключаются, иностранный (в том числе убежавший в Майами) капитал начинает возвращаться, а международные институты снова взаимодействуют с венесуэльским государством: в апреле 2026 года МВФ официально возобновил отношения с администрацией Делси Родригес после семилетнего перерыва.

Это, конечно, ещё не восстановление народного хозяйства после разрухи, но это уже возможность восстановления. А в политической экономии разрушенной страны возможность восстановить производство — вещь совсем не маленькая.

Что на самом деле означает отступление?

Пожалуй, теперь можно ответить на вопрос, с которого мы начали. Отступление означает прежде всего признание факта: у Венесуэлы сейчас недостаточно собственных ресурсов для самостоятельного восстановления производственной базы в прежней модели. Да, это поражение, и называть его победой не нужно.

Но из этого вовсе не следует, что следующим шагом обязательно должна стать капитуляция. Если государство привлекает капитал для восстановления производства, получает технологии, сохраняет контроль над ключевыми ресурсами, перераспределяет нефтяную ренту в пользу общества и использует восстановленную экономическую мощь для расширения пространства самостоятельной политики — отступление действительно может оказаться передышкой.

Если же иностранный капитал получает контроль над ресурсами, государство теряет возможность определять экономическую политику, а нефтяная рента начинает работать прежде всего на внешнего инвестора и новую внутреннюю олигархию — тогда «временный НЭП» превращается в реставрацию.

Разница между двумя сценариями определяется не количеством иностранного капитала. Она определяется тем, кто в конечном счёте контролирует результаты его работы, а вот это уже будет главной политической борьбой венесуэльских чавистов в ближайшие годы.

Брестский мир был плохим договором не потому, что Ленин ошибся в выборе между хорошим и плохим, а потому, что реальный выбор был между плохим и ещё худшим. А теперь надо посмотреть, из чего именно состоит этот «ещё худший» вариант для Венесуэлы: нефть без капитала, производство без технологий, государство без доходов, социальные обязательства без налоговой базы и политический проект без материальной основы.

Поэтому мы пока не готовы ни хоронить Боливарианскую революцию, ни объявлять её воскресшей. Мы предлагаем сделать более скучную, но гораздо более трудную вещь — посмотреть на материальные условия её существования. Венесуэла действительно отступает, и да, это поражение, но проигранный раунд ещё не определяет исход боя. Стране, у которой разрушена производственная база, иногда приходится покупать возможность жить у тех, кто вчера пытался заставить её умереть.

Это унизительно и опасно и действительно может закончиться реставрацией, но иногда это единственный способ купить время, которое - особенно для проигравшего в прошлом раунде — тоже является производственным ресурсом.

И потому главный вопрос сегодня звучит не так: сколько иностранного капитала пустила Венесуэла, а сумеет ли она превратить этот капитал в восстановленную производительную силу — и сохранить политический контроль над результатом? Вот это и будет проверкой нынешнего венесуэльского отступления.

Продолжение следует

Авторы: Саид Гафуров — член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ;

Дарья Митина — секретарь ЦК Объединенной коммунистической партии, Председатель Независимого профсоюза «Новый труд», депутат Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации II созыва.

Саид Гафуров, Дарья Митина